С Добрым, Лешей Марковым, командиром «Призрака», я была хорошо знакома, но писать о нем почему-то не получалось. За все годы нашего общения я сделала всего одно интервью с ним, и то теперь перечитываю — ни о чем толком не поговорили.
Я спросила его как-то, не скучает ли он по московской комфортной жизни — здесь, где он спал по три часа, зачастую не имел возможности нормально поесть и помыться.
— Я когда ехал сюда, у меня было такое опасение, - ответил он. - Я человек все-таки городской, я привык к определенному уровню комфорта. Причем не бытового комфорта, а комфорта интеллектуального. Мне хочется вечером сесть на диван, хорошую книжку почитать, доступ к интернету иметь, потому что у меня вся работа с этим делом связана. Ехать на войну, зная, что жить придется в лучшем случае в каком-то блиндаже, питаться чем попадется, носить то, в чем приехал… я думал — а смогу ли я выдержать? А не будет ли для меня это слишком тяжело? Вообще, просто не испугаюсь ли я? Я себя прекрасно знаю, и я себя к героям вообще никак не отношу. Поэтому я очень боялся, что я буду бояться. Испугался собственного страха. А на деле получилось даже наоборот: очень быстро, практически моментально привык к условиям, в которых приходилось жить. Меня даже больше стало пугать другое. Я ведь себя считаю пацифистом, гуманистом, и вообще войну я ненавижу, к оружию равнодушен…
В первый раз ему стало страшно, когда мы вытаскивали трупы из-под Дебальцево. Он в процесе этого был совершенно равнодушен.
- Собираешь эти запчасти там, закидываешь на мотолыгу и думаешь только об одном: чтобы во время прыганья по полю под огнем все это дело у тебя не разлетелось в разные стороны. Потому что лазить по полю, по которому лупят минометы, и собирать запчасти от мертвых — удовольствие ниже среднего. И когда мы уже доехали, я поймал себя на мысли, что это же ненормально совершенно — я должен был испугаться, как любой нормальный человек, мне должно было быть не просто страшно, а противно. Хотя бы не по себе. А мне было все равно. И вот это меня и испугало, потому что я-то себя считаю нормальным человеком, а нормальному человеку в такой ситуации не может быть все равно.
Дома у него было три кота. Он оставил их с бывшей женой. Там они и жили. Когда Добрый ненадолго наведывался в Москву, коты поначалу на него недоуменно шипели, не узнавая этого странного человека, пропахшего войной.
Зачастую он ходил в разведку сам, не поручая это бойцам. Отправлять группу в неизвестность ему было страшнее, чем идти самому. И он шел вдвоем с кем-нибудь из командиров, максимум оставляя одного бойца в прикрытии.
- Отправить бойцов куда-то в неизвестное место — это нужно давать людям приказ, зная, что они рискуют своей жизнью. И я не знаю, как дальше жить, если приказ оказался неправильным. Совсем другое, когда ты вышел на это место, покрутился, все осмотрел: ага, тут есть проход через минное поле, вот здесь аккуратно за ямочку переступили, пометили веточкой, сюда вышли, здесь ничего не видно — всё, нормально. Вот туда по своим следам ты уже можешь спокойно отправлять бойцов, зная, что там есть проход, что там сравнительно безопасно.
Воевал он, по его словам, за присоединение Донбасса к России. Либо за еще лучший вариант - освобождение территории Украины хотя бы по Днепр, и создание здесь независимого, но дружественного России государства. Пока что его цели реализуются. Хотя тогда, в 2019 году, когда мы разговаривали, мне оба варианта казались нереалистичными. Он, впрочем, тоже так считал и добавил, что в реальности это будет ситуация как с Южной Осетией и с Абхазией — когда непризнанные республики жили 15 лет сами по себе и только в результате войны 2008 года были признаны со стороны России .
Я спросила:
- Вы продержитесь, если начнется наступление?
В любом случае за нас отомстят. Нам это обещали, - усмехнулся он.
Но он погиб не в бою. В 2020 году его машину, гнавшую с одного совещания на другое, занесло на трассе. Он погиб вместе с женой Мариной.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
